Я не помнила, как полицейские довезли меня до больницы. Помнила лишь, как сидела, машинально стягивая на груди чужую куртку, и смотрела перед собой. А потом меня вновь ослепил беспощадный стерильный свет, а ноздри защекотал запах дезинфектанта. Я механически подчинялась властным холодным рукам, профессионально ощупывавшим меня, резкий женский голос что-то беспрестанно говорил. Скользкий рвотный ком все ещё стоял в горле, в ушах шумело.
Сухопарая немолодая медсестра, на чьей нагрудной нашивке было написано «Джанет Куртис», протянула мне на маленьком пластмассовом подносе стакан с водой и две какие-то таблетки. Я послушно их проглотила, не спрашивая, что это такое. Сестра вынула из хрустящего пакета простерилизованное платье, от которого несло дезинфектантом, и меня опять замутило.
— Где моя одежда? — еле вымолвила я. — Я хочу надеть её.
— Что вы, что вы, милочка! Это же вещественное доказательство, дорогая...
— Я хочу умыться... — я с отвращением выпустила никелированный поручень кресла, дрожащими пальцами застёгивая на себе чужое платье. — Пожалуйста, оставьте меня одну.
Зеркало над фаянсовым умывальником отразило совершенно незнакомое мне лицо — с распухшими губами, диким тёмным взглядом исподлобья, всклокоченными, как солома, волосами... Классическая жертва насилия. Я вспомнила сверкающую вспышку фотоаппарата — там, возле пикапа, и, снова почувствовав тошноту, плеснула в лицо пригоршню ледяной воды. Стало немного легче.
В дверь деликатно постучали.
— С вами всё в порядке, милочка? Вы сможете давать показания? Вас отвезут в полицейский участок.
...Их было трое в маленьком кабинете. Крупный светловолосый полисмен лет тридцати пяти, широкоплечий, с волевым подбородком, в штатском, но с кобурой на ремне. Ещё один — помоложе, более щуплый, темноглазый, в полицейской форме и с дымящейся сигаретой во рту. И на табурете посреди комнаты — Дэйв Хоук со скованными за спиной руками и свежим кровоподтеком на правой скуле.
Я застыла у порога.
— Не бойтесь, мисс Дайсон. Больше этот подонок никогда вас не тронет. Вы в порядке? Я — лейтенант полиции Томас Шервуд. — Взгляд светловолосого полисмена был почти отеческим. — А это — Кеннет Браун. Сейчас мы запишем ваши показания... Минутку.
Браун что-то тихо сказал, мне послышалось слово «адвокат». Шервуд раздраженно отмахнулся:
— Я позвонил в Бюро, они ищут. Ну ясно, не торопятся, они и не поторопятся, кому это нужно-то?! Да брось ты, Кен, здесь все понятно, остались формальности. Мисс Дайсон...
Я почти не слышала его, глядя на низко опущенную черноволосую голову Дэйва. Он не шевелился, головы не подымал, будто окаменев. Лица его совсем не было видно.
— Успокойтесь, мисс Дайсон. Присядьте, пожалуйста. — Шервуд, бережно, как фарфоровую статуэтку, придерживая меня за локоть, пододвинул поближе табурет. — Не волнуйтесь. — Я закашлялась, и он тут же распорядился: — Принеси-ка воды для леди, Кен.
Я немного отпила из пластикового стаканчика. Даже кока-кола отдавала лекарствами. Но мои руки хотя бы перестали дрожать.
— Итак, мисс Дайсон... Слава Богу, этот мерзавец схвачен, теперь ему конец, всё в порядке. — Что это прозвучало в его красивом сочном голосе: неподдельное ликование или мне показалось? — Все улики налицо, вам осталось только продиктовать свои показания и заявление на имя окружного прокурора. Не беспокойтесь, писать вам ничего не придется, все запишет Кен, вы только поставите подпись...
— Какую подпись? — собственный голос показался мне чужим, как совсем недавно — лицо в зеркале.
— Свою, разумеется, — ещё мягче произнёс Шервуд. — Под заявлением. Вам плохо? Пригласить врача?
— Не надо, пожалуйста... Какое заявление?
— Заявление об изнасиловании, мисс Дайсон. Это формальности, но без них не обойтись. Дело попадает в разряд тяжких преступлений, поэтому...
Дэйв, опустив голову ещё ниже, по-прежнему молчал, и я тоже молчала, глядя на его растрёпанную макушку и широкие худые плечи.
«Он же бешеный»...
«Ему похрен, что его могут убить».
«У него мать убили и отца, когда ему было столько же, сколько мне»...
«И даёт им всем прикурить!»...
«Теперь ему конец, всё в порядке»...
Свирепое ликование в голосе Шервуда, неприкрытое торжествующее злорадство объяснило мне многое. На этот раз Дэйв Хоук — изгой, преступник, никому не нужный мальчишка-отщепенец — попросту сгинул бы в тюрьме... если бы я подписала бумагу, которая так требовалась Шервуду.
Я боялась Дэйва Хоука, ненавидела, готова была задушить... но только собственными руками. А не руками Шервуда, лейтенанта полиции.
Чужака-васичу.
— Не было никакого изнасилования. — Голос мой вдруг стал таким ровным и бесстрастным, что я сама поразилась. — Всё произошло по моей... инициативе. Будьте добры, прекратите это. Можно мне уйти домой?
Вот тут Дэйв взметнул на меня глаза.
Совершенно чёрные.
В повисшей гулкой тишине было слышно только мерное тиканье часов на столе. Очень спокойный, домашний звук.
Шервуд медленно выпрямился.
— Что вы сказали?
— Я ничего не буду подписывать, — твёрдо повторила я. — Я хочу уехать домой.
...Они очень долго кричали на меня. Очень. Сначала один Шервуд, потом оба вместе. Ласково уговаривали. Потом опять кричали. Потом приехал адвокат из Бюро, маленький лысеющий толстяк в очках, представившийся Саймоном Гринфельдом. И они накинулись на меня уже втроем, пока все голоса не слились в один невнятный гул.
— Стоп! — глубоко вздохнув, Шервуд вдруг повернулся к Дэйву. — Что ты сам скажешь, парень? А?
Тот пошевелил разбитыми, запёкшимися губами и наконец хрипло отозвался:
— Да пошёл ты...
Дёрнувшись было к нему, Шервуд наткнулся на предостерегающий взгляд Гринфельда.
— Ладно, сукин сын, мы с тобой потом поговорим!
Они опять что-то невнятно забубнили, а потом кто-то, кажется, Браун, неуверенно бормотнул: «А без её заявления...» — «А как на суде?» — раздражённо бросил Гринфельд, и всё началось снова.
— Секундочку. — Шервуд вплотную подошёл ко мне, присел рядом на корточки — он был так высок, что его лицо пришлось вровень с моим, — заглянул в глаза. — Перестаньте, детка. Я понимаю, вам не хочется проходить через процедуру суда, и так далее... но это же необходимо. Совершено насилие, и вы вновь можете стать жертвой этого негодяя. Дайте же правосудию вступиться за вас, мисс Дайсон... Кристи. Я говорю вам это не как полицейский, а как отец. У меня у самого дочка чуть помладше вас...
Он был таким большим, таким надёжным, взгляд его — таким добрым... Мои глаза предательски наливались слезами, Шервуд это заметил, и голос его стал ещё участливее.
— Этот подонок причинил вам такую боль, почти изувечил... Унизил. Опозорил вас. Нельзя прощать это.
— Мне нечего прощать или не прощать, — прошептала я, смаргивая слёзы. — Оставьте меня в покое... пожалуйста. Он не виноват. Это я... я сама...
— Вы что же, чёрт побери, хотите нас уверить, что хранили девственность только для того, чтобы переспать с этим скотом в грязном пикапе? Так?!
Он выпрямился во весь рост, нависая надо мной, голос его загремел, но вместо того, чтобы испугаться, я разозлилась — до красных кругов перед глазами.
— Это моя девственность, а не ваша, я имею право делать с ней всё, что захочу, и отстаньте от меня, вы не смеете меня здесь держать, и его тоже, а мы поженимся, и это не ваше дело, вы мне осточертели, верните мне машину, я хочу домой! — выпалив всё это одним махом, я подлетела к двери и распахнула её. Браун, оказавшийся рядом, ухватил меня за локоть, и тогда я, развернувшись, с наслаждением вцепилась зубами в его руку.
— Отойди от неё, Кен, это же сумасшедшая, — устало заметил Шервуд. — Хорошо, мисс Дайсон. Ваша машина на стоянке. Вы вправе ехать, куда хотите. Но я советую вам серьёзно подумать... и вернуться сюда. Тем более, что ваш... м-м-м... партнёр на трое суток останется в камере за сопротивление, оказанное при задержании. Итак, подумайте. И...
Не дослушав его, я рванулась прочь по коридору.
Уже у выхода меня догнал запыхавшийся Гринфельд.
— Да подождите же! — чертыхаясь, он заковылял вслед за мной к пикапу. — Вот женщины... Да не буду я вам ничего говорить, ей-Богу! Я хочу вам помочь... довезти вас до дома. Вы, кажется, живёте у Рейнбердов?.. Оставьте эту развалину, у меня «понтиак»! Чёрт вас возьми, упрямая дурёха, вы не доедете в таком состоянии! Вам что, только аварии не хватает?
Зубы у меня звонко клацали. Он крепко взял меня за руку и повёл куда-то в сторону.
— Садитесь!
Он сдержал обещание — ехали мы в полном молчании.
Окна дома Рейнбердов были освещены — старики не ложились, ждали меня. Увидев их встревоженные, такие родные лица, я опять вся затряслась, цепляясь за Луизу... Адвокат, кажется, пытался что-то втолковать Патрику за моей спиной, а я наконец смогла обессиленно разрыдаться, заливая слезами казённое платье, плечо и руки Луизы, постель, куда она с трудом меня отвела. Слёзы лились и лились, смывая боль и унижение, смывая всё. Луиза осторожно раздела меня, укутала одеялом, шепча что-то напевное на двух языках сразу. И наконец нахлынул сон. Всё закончилось.
…Спустя два дня после всего происшедшего я стояла возле окна в своём пустом классе, крепко сцепив руки за спиной и наблюдая, как подымающееся на востоке солнце заливает светом холмы.
Почти целые сутки я спала. И всякий раз, открывая воспалённые глаза, видела около себя Луизу — та молча улыбалась мне, в смуглых морщинистых руках мелькали разноцветные бисеринки. Я смотрела, как рождается на замше яркий бисерный узор под тихое-тихое пение... смотрела, а потом снова проваливалась в сон.
Так миновал день, потом — и ночь, а потом всё на том же пикапе я приехала в школу. Очень рано, задолго до начала занятий. Совсем никого не встретила. Знала, что «мокасиновый телеграф» давно разнёс по резервации захватывающую новость обо мне и Дэйве Хоуке.
Пускай.
Странно, но всё происшедшее стало для меня далёким-далёким. И почти не вызывало эмоций, лишь тупой болью напоминая о себе. Не стыдом, нет. Вот только дети... Мне не хотелось, чтобы всё это обсуждали дети.
Сзади скрипнула дверь.
И ещё раз. И снова. Что ж...
Старательно изображённая мною улыбка отразилась в оконном стекле. Неплохо, могло бы быть хуже. Косметика тоже смотрелась хорошо, а синяк на виске наоборот, почти не различался. Можно было поворачиваться.
Они не садились на места. И не смотрели на меня. Просто молча стояли в дверях. Моё бодренькое «Хола!» застряло в горле. Ну и вот, и что же теперь?
— Мисс Дайсон!
Расталкивая ребят, на пороге появился Саймон Гринфельд, давешний лысый толстяк-адвокат из Бюро. Кажется, я застонала.
— Слушайте, какого чёрта! У этих ваших Рейнбердов нет телефона, я вчера приезжал сам, а этот ваш полоумный Патрик достал какой-то допотопный винчестер, с которым ещё его дедушка на бизонов охотился... Вы намерены наконец подать заявление или нет?
— Или нет, — процедила я сквозь зубы. — А дедушка Патрика охотился с этим винчестером не на бизонов, а на белых поселенцев.
— На адвокатов! — послышалось из угла. Узкие глазищи Люка азартно блестели.
Гринфельд вынул из кармана платок и промокнул лысину.
— Мисс Дайсон, ради Христа, не уподобляйтесь своим... питомцам. Давайте выйдем отсюда, поговорим.
— Не о чем! — отрезала я, сжимая за спиной начавшие дрожать пальцы. — Уходите. У нас сейчас занятия.
— Послушайте...
— Не буду я ничего слушать! Проваливайте! Убирайтесь ко всем чертям! Чего вы хотите? Тоже мне адвокат! Вы такой же адвокат, как я — Марлон Брандо!
Откуда у меня на языке появился именно Брандо, для меня осталось загадкой.
Гринфельд ещё немного потоптался в дверях, потом длинно вздохнул, пожал плечами и вышел. Я молча опустилась на свой стул, дети, тоже молча, продолжали стоять.
В коридоре раздались шаги, и дверь опять отворилась.
Ну вот! Его ещё не хватало... Айзек Мошьер.
— Мисс Дайсон, доброе утро. Разрешите?
— Нет, не разрешаю. У меня урок. — Боже, дай мне терпения... — Прошу вас выйти отсюда, сэр.
— Мне нужно поговорить с вами. Давайте выйдем вместе. Я некоторое время работал в Центре помощи жертвам... э-э-э... — он нервно поправил очки и покраснел.
Цаца какая!
— Выйдите отсюда! — прошипела я, вскакивая. — Или будете сами нуждаться в медицинской помощи... Срочной причём!
— Устроить, мисс?
Люк уже стоял у моего стола: руки в карманах, на бесстрастном смуглом лице — ни тени улыбки, взгляд — как лезвие.
Дверь захлопнулась.
— Давайте сядем на места. — Мой голос был почти спокойным. Почти. — Пожалуйста, Люк.
— Знаете что, мисс, — деловито отозвался он, продолжая стоять рядом со мной. — Следующего мудака спроважу я, идёт? Вы не очень-то умеете, если честно...
— При условии, что ты не будешь непристойно выражаться, — автоматически отреагировала я. — Знаешь ли, это как-то...
Шаги в коридоре!
— Сядьте уже сами и помолчите! — повелительно распорядился Люк. Я покорно присела, хотя больше всего хотелось лечь и умереть. Или, на худой конец, впасть в летаргический сон лет на сто.
Дверь распахнулась.
Рональд Бирс стоял на пороге класса. С непривычным, очень взволнованным лицом.
«Следующего мудака спроважу я»...
В наступившей гробовой тишине мы молча посмотрели на него. Потом на Люка. А потом гробовая тишина сменилась полной противоположностью.
Мы не просто хохотали — мы визжали, стонали, буквально падая на пол и корчась, как в припадке. Класс ходил ходуном, и никто не мог выдавить ни слова. И как же было прекрасно это общее, идиотское, жеребячье ржание!
Больше не было «они и я». Только «мы».
Бирс поднял брови, глядя на наш бедлам, потом очень внимательно посмотрел на меня — я, как и все, не могла выпрямиться, упав грудью на стол, — хмыкнул и, наконец, сам не выдержав, широко улыбнулся.
— Приходите к нам в Центр, мисс Дайсон. Я жду, — только и сказал он, когда наш хохот начал стихать. Потом покачал головой и вышел.
— Ух ты-ы... — протянул Люк, с уважением глядя на меня. — Вы понадобились Рону! Давайте, догоняйте его. Может, у него что важное, и вообще...
— Урок... — слабо воспротивилась я, пытаясь вернуть инициативу.
— Подождёт. Не берите в голову. Уоштело!
Голос его был абсолютно непререкаем.
