Сердце сжалось от боли! Слезы хлынули! И я завыла, как раненый зверь:
— Что? Как?
— Латка! — раздался за окном возглас парня, и до меня доходит, что это теперь мое имя. Мне еще жальче себя стало. Как теперь меня зовут? Заплатка?
— Не хочу! Нет! Латка? — сквозь слезы обкатываю на языке прозвание, а на душе муторно и горько.
Сижу. Реву. Никого не трогаю, а тут распахивается дверь и в комнату вваливается яркий красавчик. Повзрослевший и заматеревший вариант цыгана Яшки из “Неуловимых”. У меня даже слезы высохли от удивления.
— Латтерит, — бросается он ко мне. А я?
А что я? Было бы мне лет двадцать, можно было бы глазки построить. А так — чего парню голову морочить? Но, зато, полное звучание имени меня успокоило, я даже икать перестала и уставилась... на входящую женщину.
Красивая! Настоящей, спокойной зрелостью. Лет сорока. Стройная, невысокая. Золотистые волосы волной падают на упругую грудь, а она проворно их сплетает на ходу в косу. Темно серые глаза, кажется, заглядывают в душу, а полные, слегка обветренные губы, подрагивают сдерживая лукавую усмешку.
На высоком челе ни единой морщинки. Персиковая кожа сияет. Это не метафора, я серьезно вижу легкое свечение, как на картинках изображались ауры! Соболиные брови слегка вздернуты и именно это выдает настроение хозяйки. Подтянутый овал лица с таким четким абрисом, словно художник самой тонкой кистью вырисовывал изящную форму высоких скул. И все это совершенство подчеркивал аккуратный курносый носик.
Это ее парень обзывал старухой? Да он слепой.
Хозяйка словно прочитав мои мысли качнула головой и заворковала сильным грудным контральто:
— Что, голубушка, — зажурчала успокаивающе ее речь, но взгляд не давал расслабиться, он был многообещающим, — Пришла в себя? Как же тебя угораздило венок пускать до смены дня?
Вот, это ловко! Имя подсказали, причину, по которой это тело здесь очутилось — назвали. Осталось узнать только, как мое сознание сюда попало…
— Что, касатик, — резко дернула парня за руку хозяйка. — Убедился, что девица жива? А теперь, Ванко, можешь селянам донести: выбрала я себе ученицу и преемницу. Скоро у вас будет молодая ведающая. Все! Прочь отсюда!
— Как веда…, — опешил красавчик и даже закашлялся. Видимо слово поперек горла встало. Он виновато посмотрел на меня, но обратился к своей спутнице: — Ты же говорила, что поблизости нет никого с даром…
— Ты говори, да не заговаривайся! — строго прикрикнула незнакомка. — Я отнекивалась, что нет никого подходящего! А хочешь, — вдруг ее голос сделался сладким, практически приторным. Меня даже передернуло от страха. А хозяйка, словно почувствовав мой ужас, прикрыла пальцами мелькнувшую улыбку и подмигнула, но продолжила все тем же елейным голоском: — Я отпущу Латку…
— Латтерит, пожалуйста, — влезла я в их диалог. — В крайнем случае Латте…
Женщина полоснула меня взглядом, но мне не привыкать — сама так умею. Я демонстративно оценивающим взором обвела ее подтянутую фигуру, а она, одобрительно усмехнувшись на мой демарш, обратилась к расстроенному парню:
— Так, хочешь, я отпущу Латте? Но, ты ко мне отправишь первого кто выбежит к тебе навстречу. Договорились?
Что творилось в голове парня, предполагать не берусь, но в его взоре появилась надежда и решимость. Он даже рот раскрыл, чтобы что-то сказать. А меня озарило: “Остановить”, и я бесцеремонно перебила юношу:
— Что же ты делаешь? — проворчала, зыркнув на колдунью хмуро. — Во-первых — вы оба забыли меня спросить, а хочу ли я с кем-то меняться.
Ванко опять попытался, что-то сказать, но меня понесло:
— А, во-вторых, — зарычала я, пристально глядя ему в глаза, — навстречу может выскочить только родственник! Ты готов ради меня расстаться с кем-то из своих близких?
Ох, как побелел парень! Видимо не подумал о ком-то дорогом. А надо, ой, как надо помнить о семье! Не знаю как ему, а мне очень хочется вынырнуть из этого кошмара к своим роднулям.
— Иди, Ванко, — улыбнулась я понурившемуся юноше. — Видимо, не судьба быть тебе моим…
— Опять? — вдруг взорвался этот ненормальный. — Только и слышу от тебя: нет, ни люб, ни судьба! Ты же специально руку выдернула над костром…
Мои брови полезли на лоб от такой отповеди. Однако у меня хватило ума заткнуться и не уточнять, что Ванко имеет в виду. Переведя недоуменный взгляд на красавицу-хозяйку, я разглядела ее хитрую усмешку. Ведьма многозначительно прищурилась, словно считывая мои мысли, а затем подбоченилась и обратилась к бесноватому юнцу:
— Латтерит хотела сказать, — громко фыркнула она, чтобы привлечь его внимание, — что второй раз ее спасителем тебе не суждено стать.
Видимо от удивления, не только мои брови, но и глаза полезли за ними, а колдунья расхохоталась:
— Да-да, голуба! Это он тебя из реки вытащил, да почти, — это слово она выделила таким нажимом, что не обратить на него внимание было невозможно, а женщина, отметив мою реакцию одобрительным кивком, продолжила, но с напряжением и опаской, — мертвую ко мне притащил. Я уж думала, что не успею тебя выдернуть с того мира.
Не знаю как парень, а я услышала ее страх.
Вы, только не подумайте, что я недалекая. Вся информация, которая была заложена колдуньей в эту фразу, до меня дошла.
Гнев кипящей лавой затопил мой разум. Сердце заколотилось, как у загнанной лошади. А пальцы скрючило в кулаки. Ох, как мне захотелось вцепиться в ее космы и высказать все, что забурлило в душе от этих слов.
Но заткнула она меня профессионально:
— Иди, касатик! Иди, пока я и твою сестру не забрала. Пусть она и мала, но искра в ней теплится. Раздуть же из нее пламя — только время и желание нужно. Хочешь?
Парень волком зыркнул на меня, на ведьму и выскочил из комнаты, словно за ним гнались собаки. А радушная хозяйка, проводив его взглядом, с настороженной улыбкой подмигнула и приглашая присесть молвила:
— Ну, что? Пообщаемся?
Она это так мягко предложила, что у меня поджилки затряслись, и воздух перестал поступать в легкие. Я грузно осела на ту лаву, где только что так сладко спала и выдавила из себя:
— Ты знаешь больше. Начинай, — а сама настороженно контролирую каждое ее движение. Понимаю уже, что такой голосочек не к добру, но не истерить же заново. Вот и ляпнула. А что еще можно было ответить? Ох, как она на меня посмотрела.
— Тебе сколько годков вчера стукнуло? — усмехается она, а взглядом, что плитой придавила. Посмотрев на ее дружелюбную усмешку, я поняла: врать — себе дороже.
— Восемьдесят четыре, — с гордостью назвала богатство прожитых лет.
— Какая умница, — восхищенно уставилась на меня хозяйка, сложив ладони перед грудью.
— Что со мной произошло? — решив больше не миндальничать я поперла, как танк на амбразуры. — Зачем я здесь? И чем все это закончится?
