Они ушли, а я стою перед зеркалом и смотрю на собственное отражение. Там вроде бы я, а вроде бы и не я. Девушка в зеркале похожа на выхоленную куклу с аккуратно уложенными локонами темными волосами, достающими до бедер. Ее ногти блестят от светло-розового лака, лицо пахнет кремом, как и все тело. На ней надето платье из тонкой шерсти, молочного цвета чулки с кружевными резинками, невероятное нижнее белье тоже белого цвета и домашние тапочки, которые скорее похожи на дорогие туфли. Я боюсь пошевелиться, чтобы образ куклы не растаял. Он мне слишком нравится, он будоражит, он пахнет совсем другой жизнью, которой у Маруськи никогда не было. А вот там…там княжна, там та девушка, которой Маруська мечтала стать. У нее красиво подведенные жгуче-зеленые глаза с длинными черными ресницами и персиковые губы, тонко намазанные вкусно пахнущим блеском, у нее румянец на щеках, и ее кожа кажется перламутрово-прозрачной.
Протянула руку и тронула отражение, оно сделало то же самое, доказывая мне, что там– это тоже я. А потом вдруг не смогла сдержаться и громко, как сумасшедшая идиотка, завизжала. Уши заложило, запекло, а я прыгала от радости, заскочила на диван и принялась прыгать уже на нем. Вся комната уставлена коробками с одеждой, обувью. И я среди вороха этого великолепия подбрасываю вещи вверх и ловлю их.
Двери в комнату распахнулись, и на пороге застыли Гитлер со своей Евой Браун. Она же Виолетта. Она же моя надзирательница, домомучительница и царица зверей (то есть слуг, которые напоминали мне стайку мышей). У нее какая-то пасмурная прическа на макушке в виде ракушки из блондинистых волос с жемчужным оттенком, педантичное выражение лица, тонкие губы, накрашенные бордовой помадой, и изысканный брючный костюм бежевого цвета. На меня она смотрит, как на идиотку, и, если бы в ее руке появился лорнет, я бы не удивилась.
– Что за вопли? – недовольно проворчала. – Спускайтесь оттуда. Вас ждет обед.
Гитлер раздраженно пожал плечами и вышел из комнаты, а я слезла с дивана и принялась подбирать вещи, но Виолетта схватила меня за руку.
– Деточка, для этого здесь есть слуги, или вы хотите переквалифицироваться в одну из них?
Судорожно сглотнула и высвободила руку. Щеки вспыхнули от злости. Как будто она прочла в моих мыслях, что я и так долго была слугой, уборщицей туалетов, поваром, швеей и кем только не была. Как будто я недостойна стать кем-то большим…
– Не хочу.
– Вот и славно. Прекращайте скакать, садитесь обедать.
– А после обеда?
Она пожала плечами.
– Ничего. Можете быть предоставлена сама себе. Никаких других распоряжений я пока насчет вас не получала.
Обед состоял из трех блюд. Но все выглядело очень постно, скучно и неаппетитно. Рисовый суп с вареной курицей, чечевичная каша с овощами и на десерт морковный пирог. Все это время Виолетта следила, чтоб я ела вилкой и ножом, сделала мне три замечания, чтобы я не чавкала и не глотала воду, как голодная собака. Она именно так и сказала.
– А кроме воды есть что-то еще? Ну там компот, фанта, кола?
– Человек должен употреблять только воду. Все остальное вредит здоровью и работе желудочно-кишечного тракта.
– А колбаса или..
– Нет. Это тоже вредно. Завтра на обед будут индюшачьи отбивные. Сегодня постный день. По четвергам мясо только в супе.
Отрезала она и демонстративно отпила воды из стакана.
Бред какой-то. Я не хочу постоянно пить только воду и есть вот эту невкусную пищу. Пусть сама ее ест. Даже объедки в доме отчима были вкуснее, чем вот это вот все. После обеда от меня отстали, а я с непривычки никак не могла освоиться ходить в платье, чулках и каких-то невероятных тапочках на каблуке. А еще мне ужасно мешали волосы, и я постоянно собирала их в хвост, но Виолетта появлялась как черт из табакерки и стягивала резинку с моих волос.
– Почему?
– Он так хочет. Одно из условий – распущенные волосы. В любое время он хочет видеть вас с распущенными волосами.
ОН. Ни имени, ни фамилии, ничего. ОН. Просто ОН.
– Кто он?
– Господин.
– А кто он – господин? У него есть имя? Фамилия? И вообще…
– Никто с вами личность господина обсуждать не будет, а вы научитесь задавать меньше вопросов, а еще лучше молчать. Молчание – золото. Слышали такое высказывание? Или вас…откуда вы там….такому не учили?
– Слышала.
– Вот и чудесно. Воспользуйтесь им.
Когда она удалялась, я показала ей язык и внезапно осталась одна. По крайней мере мне не запрещали перемещаться по дому, чем я и воспользовалась. Я принялась исследовать его и заходить в каждую комнату и в каждый угол, восхищаясь роскоши, дотрагиваясь руками до чистых, блестящих поверхностей. Мне здесь нравилось. Я бы хотела вот так жить. В таком роскошном доме, одеваться в такие красивые вещи, пахнуть кремами и духами и спать на огромной постели, застеленной шикарным покрывалом.
В доме оказалось около десяти комнат, огромная кухня, баня в том домике на улице, библиотека и два кабинета, а еще огромный зал с камином, мягкими диванами и телевизором размером во всю стену. Сейчас, когда я брожу по этому дому в новых вещах и в тапочках на каблуке, мне кажется, что я красивая, умная, что я невероятно везучая и попала в самую настоящую сказку. В девятнадцать многое может показаться сказкой, а плохое забывается так же быстро, как после дождя выходит солнце.
К вечеру я обошла почти весь дом. Ознакомилась с техникой и даже выучила, какой пульт от чего в этом доме. Серый от кондиционера, черный от телевизора, второй черный от музыкального центра, белый от подсветки в спальне. Эта подсветка меня озадачила почти на целый час. Я включала ее, выключала, меняла цвета и от восторга забывала дышать, когда мягкий свет струился по полу и из лампочек под потолком, создавая таинственную и завораживающую атмосферу в спальне, и так сводящей с ума своей роскошью. Едва я в нее вошла, то впала в ступор и стояла с открытым ртом, пока Гитлер пультом открывал жалюзи, впуская яркое осеннее солнце.
Вся стена позади спинки кровати состоит из окон, как и половина потолка. Так, что кажется, как будто ты на улице и в тебя летят осенние листья. А кровать размером … я даже не знаю, с чем сравнить, но я точно могу на ней спать и вдоль, и поперек и Айсберг тоже, несмотря на свой исполинский рост.
От мыслей об Айсберге вдруг дернулось сердце. Он приедет? Он здесь вообще живет? Скорее всего, нет, если говорил о какой-то резиденции. В которой наверняка обитает его жена… Она ведь есть. И снова от мысли, что у него другая женщина, внутри стало холодно и как-то не по себе.
Ближе к вечеру я включила на всю громкость телевизор, найдя какой-то сериал, схватила книгу из библиотеки, и это оказался Достоевский ?Идиот?. Она почему-то лежала там на столе и попалась мне в руки самой первой. Захотелось перечитать.
Открыла и тут же прочла:
?Ограниченному обыкновенному человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний?.
Как будто про меня… вообразившую себя кем-то необыкновенным, а на самом деле… просто куклу, которая лежит в спальне и ждет хозяина.
Но лучше ждать и быть куклой Айсберга, чем стать тряпкой для Чумакова.
Ужин я пропустила, а Виолетта сказала, что теперь меня ждет только завтрак. И черт с ней. Валяясь поперек постели с книгой, я не заметила, как уснула.
Он приехал посреди ночи. Разбудил меня громкими шагами по коридору и настежь распахнувшейся дверью. Прошел по спальне в пальто, в ботинках, принес с собой запах улицы, ветра, дождя и жженных листьев. Он выглядел немного уставшим. И его волосы в беспорядке разбросаны ветром, и снова он напомнил мне океан, бушующий и страшный в своей силе.
– Раздень меня.
Не поздоровался, ничего не спросил, даже не посмотрел на меня. Стоял посреди комнаты с широко расставленными ногами с этим тяжелым, холодным, непроницаемым взглядом. Я встала с постели еще сонная, немного смущенная его визитом, не привыкшая ни к чему подобному и растерянная. Внутри что-то взбунтовалось против его приказа, против этого потребительского отношения, но…я сама предложила стать его вещью и теперь должна выполнять свою часть сделки.
Расстегнула на нем мокрое пальто, замерзая от прикосновения к холодным пуговицам. Сняла и положила на кресло, затем стянула шарф с сильной шеи. Все это время мне в ноздри забивался его запах, въедался в мозги, заставлял дышать еще чаще. Мне нравилось, как от него пахнет. Этот запах волновал меня. Боязливо посмотрела в лицо Айсберга и вздрогнула от того, как он впился в меня взглядом. Стянула с него свитер, принялась складывать, но он тряхнул моей рукой, чтобы бросила. Я потянулась к вороту рубашки и дрожащими пальцами расстегнула первую пуговицу, затем вторую, судорожно глотая воздух и боясь прикоснуться к его коже.
– Обувь сними.
Опустилась на колени и принялась развязывать шнурки, затем стянула с него ботинки, сняла носки.
– Ремень.
Дернула за пряжку и тут же покраснела, увидев, как красноречиво натянута материя штанов в паху, и я вижу толстую выпуклость, уходящую вбок. Потянула за змейку ширинки, и в горле пересохло, когда увидела ткань черных трусов, обтянувших напряженную каменную плоть.
– Достань член и возьми в рот. Я хочу кончить тебе в горло. Сейчас.
И почему-то от его слов между ног все стало гореть и подергиваться. Я ощутила сокращение мышц влагалища. Непроизвольное и какое-то волнующее. Никогда раньше ничего подобного не чувствовала.
