19 мая, утро. Гурзуф
"Не верь глазам своим! Они видят только преграды."
Ричард Бах
Утро.
Впервые за прошедшие недели Венанди совсем не снились сны. Вообще ничего не приснилось.
И снова она ощутила щемящее чувство одиночества. Его не было рядом. Здесь, в этой комнате, как и во снах. И в мыслях сейчас тоже пусто. И не позвать никого. Это место свободно. Только твердая уверенность в том, что он жив, — это она ощущала, и остро. Утешительная уверенность, позволявшая жить дальше и дышать полной грудью.
Нет, совершенно не дело так начинать новый день. Вдохнула — выдохнула. Потянулась. Улыбнулась. Открыла глаза.
Солнце. Настоящее, южное, уже по-летнему жаркое, оно падало рваными лоскутами на стену, прорываясь через решетку кипарисовых ветвей. Май в «Артеке» — летний месяц. Лето всегда для нее было лучшим временем года. Только летом Ди ощущала себя в высшей степени сильной, волшебной, крылатой. Как само Солнце. Такая вот она, природа птиц — авеморфов. А когда два крыла за плечами, то и тараканы в голове неизбежны.
Кстати, вот и они — тараканы. По стене напротив полз крупный, толстый рыжий и усатый красавец таракан. Такие в мегаполисах больше не водятся, исчезающий ныне вид, антикварный.
— Иди-ка отсюда, красавчик. Ничего съестного у меня нет. А живность в гостиницах не приветствуется. — Венди показалось, что он прислушался.
— Неужто проснулись? Аве, сиятельная!
Звук мужского голоса заставил ее молниеносно и окончательно проснуться, подпрыгнуть на кровати, в ту же секунду вспомнить о неподобающем для подобного общества одеянии, состоящем из одних лишь трусиков.
Молниеносно завернулась в простыню, оглядевшись вокруг. Никого не увидела. Посмотрела на стену. Таракана там тоже уже не было. Показалось? Осторожно передвигаясь, сняла еще не успевшую высохнуть после стирки в умывальнике футболку, висевшую на спинке кровати. Со скрипом ее натянула. Так себе вид, но лучше казенной простыни в крупный горошек.
В широком панорамном проеме окна открывалась лишь одна узкая створка — со скрипом и болью. Ди осторожно выглянула на улицу. Высокие кипарисы упирались ветками прямо в стекло, закрывая комнату от прямого солнца. Никого.
— В девять часов завтрак. Тебе еще умыться, поторапливайся!
Низкий голос был бархатным, мягким.
— Кто ты? — Ди шлепнулась практически голым задом на деревянный стул.
— Твой друг, Венанди.
На столе снова важно сидел этот наглый рыжий шестиногий гость. Медленно шевелил усами.
— И как зовут моего… друга?
— Леонид.
Потрясающе. Таракан с львиным именем.
— А я увижу сегодня невидимку Леонида?
Она осторожно пощупала Сумерки — там никого не было. В реальности — только она, кровать, шкаф, стол, стул, холодильник и таракан.
— А ты уже оделась?
— Это важно?
Ди потянулась за джинсами. Раздался очень наглый смешок.
— Вообще я мужчина. Ну если вдруг ты не успела заметить, конечно.
— Заметить успела? Скорей, заподозрить. Все, я оделась, показывайся, раз уж назвался мужчиной.
И Ди с вызовом посмотрела на таракана.
Пауза затягивалась. Таракан шевелил усами, но в беседу больше не вступал.
— Ну же? Ты онемел от восторга, усатый?
— Усатый? — прогудел голос у нее за плечом, так близко, что Венди снова чуть не свалилась, теперь уже со стула и на пол.
«Проклятье! Я стала нервной, как будто лягушка», — успела подумать она.
И Венди увидала. Усов у Леонида не было. Была недельная щетина и восхитительные ямочки на щеках. Он ей улыбался.
— Только не говори мне, что гномов никогда не видела!
Он едва доставал миниатюрной Ди до плеча, будучи шире нее раза в три. Практически квадратный молодой гном в летнем камуфляже и ботинках военного образца, с шевелюрой кудрявых, рыжевато-медных волос и россыпью веснушек на весьма мужественном лице. Смеющиеся глаза, заразительная улыбка.
Гном внимательно посмотрел на таракана. Потом на Венди.
— Какой у тебя был приятный собеседник этим утром. Но это не я.
— Я…
— Не стоит. Времени осталось немного, а мне еще нужно привести тебя в некое даже подобие приличного вида: одеть, обаять, познакомиться, потом накормить и… список заданий я забыл на рабочем столе.
— А давно ли мы перешли вдруг на «ты»?
Венди очень понравился этот наглый, веселый тип, но с гномами нужно было сразу выставлять рамки дозволенного. Подземный народ уважал очень силу, уж так повелось.
— Пока я изучал свою скромность в твоем темном шкафу. Не волнуйся же, Венди: после того что я видел сегодня за утро, между нами не может быть просто секретов.
— А какими ветрами в мой шкаф занесло такого наглого гнома?
Нужно было срочно что-то с этим делать, а Ди лишь разбирал смех, и боевое настроение никак не возникало.
— Так сиятельная Арина собственной персоной шарахнула меня в Сумерки одной левой, приказав «сидеть как мышь» до вашего пробуждения. А мыши обычно в шкафах и сидят.
«Ага, уже «вашего» — отлично, давим дальше».
— Думаешь, и мыши тоже за девушками подглядывают?
Гном закатил к потолку озорные глаза, сцепил руки за спиной, качнулся с носков на пятки и заметил:
— Вы решили низвестии меня до статуса лабораторной мыши в руках подруги вашей — сиятельной сьерры Арины? Если я не исполню все пункты ее длинного списка своевременно, то закончу жизнь, крутя колесико в клеточке.
— Давишь на жалость?
— Немного совсем. Я, скорей, констатирую. Предлагаю заключение взаимовыгодного партнерства. Я исполняю возложенные на меня обязанности вашего личного помощника, а вы ей меня не сдаете.
Он улыбался искренне и заразительно. Улыбка гнома действовала словно энергетик, бодря и улучшая настроение. Личный помощник, говорите?
— Пункт «обаять» мы из списка вычеркиваем.
— Да? А я уж было галочку поставил. По рукам?
Гном протянул Венди неожиданно большую и крепкую руку. Секунду подумав, она вложила в нее пальцы.
— По рукам. Что там по списку?
Леонид подошел к большому платяному шкафу, легко дотронулся до темной массивной двери, развернув ее зеркальной стороной к Венди.
Напрасно вот он это сделал. Колоритный образ облезлой швабры, продемонстрированный ей вчера портальным зеркалом в Москве, стал еще живописней.
Синяк сполз на щеку, распухшая бровь угрожающе нависла над глазом. Полосы глубоких царапин покрылись кровавыми корками, стягивая кожу. Роскошная шевелюра кипенно-белых волос, еще вчера заплетенных в ажурные косы, представляла собой две грязные банные мочалки. Мокрая футболка недвусмысленно облепила тонкий девичий стан, подчеркивая все его немногочисленные и скромные выпуклости. Венчали всю эту унылую композицию очень грязные джинсы и босые ноги.
«Н-да... хорошо, что Лер меня сейчас не видит. И хорошо, что я в «Артеке». Тут практиканты через одного из тренировочных боев такие живописные выходят. Самое мне тут место».
Тот факт, что старый друг Лер частенько видал ее в куда худших видах — слегка утонувшую, немного упавшую с крыши, замерзшую и с воем оттаивающую, вывернутую наизнанку многодневной морской качкой, тяжело раненную, из последних сил и неудачно обратившуюся, голую и босую — ее совершенно не смутил.
— Нравится? — ехидно спросил гном. — А отчего не морфируете? Регенерация же…
— Можно просто на «ты», разрешаю. Только никаких «красавиц» с «малышами». Это все на память о драке с суккубом. Их травмы так просто не лечатся. Придется долго еще красоваться, и будут потом еще шрамы.
Гном посмотрел на Ди с несомненным уважением. Внезапно.
— За что же тебя она так, если не секрет?
— Это я ее «так». Не секрет. За свою любовь, — сказала и поразилась.
Так просто оказалось это произнести. Впервые в жизни Ди заговорила о любви. И не страшно. И мир вдруг не рухнул.
— Ого. А я знаю способ все это вылечить. Быстро и безболезненно. Давай-ка тебя приоденем, покормим и восстановим твою красоту. Если уж любовь, то грех красотень эту прятать. И пусть облезет та суккубиха от зависти.
Говоря это, гном ушел в шкаф с головой. Оказалось, что, имея немалый размер снаружи, изнутри это мебельное чудо и вовсе было бесконечно огромно. Настоящая гардеробная с ассортиментом гипермаркета одежды. Все размеры, фасоны и расцветки. Леонид проявил себя настоящим деспотом с наклонностями топ-модельера. Но вкусом рыжий обладал безупречным, и, посопротивлявшись для вида несколько минут, Венди отдалась в его руки, не знавшие пощады.
Спустя полчаса Ди была уже одета в прекрасный песочного цвета брючный костюм из тонкой бархатистой ткани и тончайшую блузку. Волосы были расчесаны, разобраны «волосинка к волосинке», даже как-то почищены. На ступнях удобно сидели мягкие мокасины. Она себе уже даже немножечко нравилась.
А к ее рельефному лицу гном начал даже привыкать.
***
Позавтракав в кафе на набережной, недалеко от фонтана, они направились в центр Гурзуфа. На свежеотремонтированном здании висела леденящая кровь вывеска:
«Лазарет».
И ниже: «Ялтинская городская больница номер один, поликлиника номер два».
Гном повел Венди именно туда, и ее богатое воображение тут же услужливо нарисовало ржавые кровати, крашеные деревянные полы, стальные шприцы, ночные горшки и эмалированные утки.
Несмотря на обманчивую внешность юной девушки, практически девочки, Ди прожила очень долгую жизнь и повидала немало этих самых «лазаретов». Возвращаться в тот век не хотелось. Но гном был неумолим.
Внутри ничего похожего на выдуманный Ди «лазарет» не нашлось. Коридоры еще пахли свежей краской, всюду сновали улыбчивые люди в красивых голубых костюмах. На уютных диванчиках сидели редкие больные.
Венанди с гномом поднялись на второй этаж, к двери с чарующей надписью:
«Терапевт. И. Я. Аманс».
Ди поперхнулась от смеха. Затейливый такой в Гурзуфской поликлинике терапевт. Гном недоуменно на нее покосился.
— Леонид, он исполняет обязанности терапевта или любовника?
Гном удивленно поднял бровь. Не получив ответа, он поднял вторую.
— Аманс — это латынь, дорогуша, в переводе — «любовник».
— А, ну да, он же инкуб. Настоящий волшебник, доктор наук, поймать его на приеме невозможно. Я лично попросил его сегодня быть, завтра он в «Артеке», но там будет не пробиться. А потом усвистит опять в Москву до конца месяца, и все. Фьюить. Так что тебе повезло несказанно.
Ди вдруг поплохело. Даже голова закружилась от нахлынувших недавних воспоминаний.
— Снова инкуб?! Ты думаешь, мне было их недостаточно?
— Серый же он. И он же почти твой коллега, неужели не слышала?
— Слышала пока только об одном «светлом» инкубе. Очень серьезно сомневаюсь в самом факте его существования. А нельзя меня просто чем-нибудь «помазать и пройдет»?
— Тебя не муха крылышком стукнула, Ди. Тебя лапой шарахнула суккубиха вне категории. Иди, не трусь, он с разбегу не бросается, без разбору не кусается.
Осторожно постучав и не услышав ответа, Венди приоткрыла дверь.
Кабинет был оглушающе пуст. Никаких обещанных волшебных докторов с их говорящими фамилиями не наблюдалось. Был только стол с симпатичной зеленой лампой и кактусом возле. Стул, неожиданно роскошный, весь резной, с ножками в виде кряжистых деревьев. И больше ничего. Никаких кушеток, стульев для осмотра пациента, непременных нынче везде компьютеров на столе. Не было даже стопок карт пациентов — по старинке. Обязательной в кабинете терапевта толстой медсестры со сварливым характером тоже не было.
Куда она вообще попала?
— Диана Яновна, если не ошибаюсь?
«Да что ж за мода у них тут такая на невидимок!» — только успела подумать, как в шаге от нее из Сумерек вышел высокий мужчина.
Да. Несомненно, инкуб, только у них и бывают такие вот внешние данные. Когда увидел лишь раз — и тут же пал к ногам без чувств и без сомнений. Внешность — как лопата у могильщика. Странные ассоциации.
Доктор был невероятно красив яркой и очень чувственной красотой. От таких мужчин во все времена и на всех континентах женщины просто теряют рассудок. И голос: низкий, вибрирующий, он задевал самые тонкие струны женских душ. Как пишут в бульварных женских романах — «и бабочки порхали в животе».
Венди уже имела опыт общения с племенем демонов похоти и знала, чего можно от них ожидать. Точнее, чего ожидать от себя. И отреагировала на все представшее перед ней великолепие вполне профессионально. То есть никак.
— Здравствуйте. Это вы тот самый, практически легендарный И.Я.?
— Ипполит Янусович, очень даже приятно. Ах, оставь, ну какой «легендарный»? Аве, Ветерок. Присаживайся.
Она замерла. Похолодела. Один человек в этом мире называл ее так. Только один и только наедине. Не может этого быть. Не верить. Случайное совпадение звуков. Нет.
— Простите?
— Болит?
Доктор не просто смотрел на ее лицо своими ясными, цвета спелого меда глазами, он смотрел ей в душу. Глубоко. Туда, где действительно болело.
— Очень. — Не было смысла врать.
Он все знал. Все равно, что пытаться скрыть аппендицит от пристально смотрящего в твое разрезанное тело хирурга.
— Лечить? — Немного приподнял светлые брови. — Ты уверена?
— Облегчить.
Он смотрел на нее с таким теплым и нежным участием. Так смотрят на больных и блохастых котят, подкинутых в коробке на порог дачи.
— Ты не знаешь, почему у него не получилось, а она смогла?
— А вы?
Этот вопрос мучил ее с того самого момента, как на ее лице появилась выразительная метка от удара когтей губастой и грудастой суккубихи. Он не ответил.
— Скажи, а ты знаешь о своем клейме? Как так вышло? Носить метку Минервы непросто. Так долго — смертельно опасно.
Он снова лучезарно улыбнулся. Если бы не ужасающий смысл его слов, Ди обязательно бы улыбнулась в ответ.
— Клеймо? Метка? Быть того не может. Нас… меня осматривали миллиарды раз все наши лекари. Никто не видел? Только вам открылось?
— Знаешь… Эти штуки теперь называют имплантаты. Бывает ведь так: прижилось все отлично, годами сидит, никаких неудобств. А потом по каким-то причинам вдруг резко его организм отторгает. В твоем случае причиной отторжения может быть что угодно. Теперь вот — болит и ломает. Сама ощущаешь?
Клеймо Минервы. Да, она ощущала. И его, и боль. Почему сейчас, не вчера, а сегодня и вдруг? Венди ясно вспомнила искаженное яростью лицо суккуба. Та била ее изо всех сил, наотмашь и… не могла ударить. Метка Минервы работала щитом, прикрывая от страшных ударов…. А потом вдруг «сломалась».
— Отчего он не заживает?
— Это вовсе не то, что сейчас тебя волнует, не лги себе.
«Откуда он знает? Менталист? И сейчас он читал мои мысли?» Ее разум метался, как мотылек у ночной лампы.
— Не трясись. Я читаю эмоции, это часть моей работы. И сядь наконец.
— Меня волнует другое. Сказать не могу. Не получается. Болит.
Она подошла к роскошному стулу и упала на него без сил. Дрожали колени. Все тревоги и сомнения, тягостно мучившие ее в последние несколько дней, будто упали на голову плотным мешком и душили, давили, дышать не давали.
— Закрой глаза. Посмотри в себя. Видишь?
— Пусто.
— Позови-ка того, кого больше всего хочешь сейчас видеть.
— Тихо.
— Неужели все так безнадежно, Ветерок?
Прозвучавшее прозвище это полоснуло как меч. И она позвала. Того, кто так вот ее называл. В ком отчаянно нуждалась. Сначала робко, потом всей душою, всем сердцем, открываясь навстречу неведомым раньше чувствам. Так безнадежно и больно.
Ди вдруг ощутила: к ней медленно кто-то подходит. Услышала знакомые шаги. Шуршание знакомой старой кожаной жилетки. Запах. Этот запах. Он всегда пах лесом. Сосновым, солнечным, с мхами и ветром в вершинах вековых деревьев.
— Не вздумай открывать глаза и ничего не говори! — Прямо над ее головой раздался голос Ипполита. Зачем говорить? Ведь она не могла перепутать. Точно знала: тот, кого Ди так звала, — он пришел, не оставил.
Нежные прикосновения шершавых пальцев на щеке. Погладил опухшую бровь, пальцы дрогнули, словно жалея.
Секунда — и легкое, как взмах крыльев бабочки, прикосновение горячих губ на саднящем лице. Боль сразу и вдруг отступила. Еще касание губами — ниже, к подбородку. Лишь краешек губ. Дорожка из едва ощутимых прикосновений. Пальцы остановились на подбородке.
Его дыхание становится все громче. Снова касание губами, нос к носу. Слегка потерся своим выдающимся горбатым профилем о щеку. Сколько раз она разглядывала его лицо? Сколько раз улыбалась украдкой... Держит рукой подбородок.
А Венди забыла, что нужно дышать. И думать забыла, лишь в мыслях пульсировал зов: «Лель, Лель, мой Олель».
Горячие, сухие, обветренные губы осторожно, будто боясь спугнуть, нашли ее рот.
Касание, словно стук в дверь.
— Можно?
Ее мир неотвратимо и окончательно переворачивался. Их мир.
— Да! — Она сама потянулась навстречу поцелую. Сама. Первый в ее жизни такой поцелуй. Немыслимо. Непостижимо, отчаянно.
С той минуты, как Ди принесла клятву в храме Минервы, она ни разу не пыталась ее нарушить, никогда не хотела. Решив оставаться в могучей ипостаси служительницы Девы, уверенно шла дорогой своей Богини. Сова — ее символ, жертва во имя чистого знания, без сомнений и сожалений. А теперь вот пришло время расти. Как учили служительницы богини: «Первую жизнь дева посвящает богине — прекрасной и чистой, стремительной и беспощадной. Вторую жизнь женщина вольна посвятить роли возлюбленной и супруги, матери и наставницы, должна служить богине жизни, рачительной и мудрой, всесильной и милосердной. Третья жизнь женщины должна быть отдана богине смерти — старухе, повелительнице тайн и вершительнице судеб».
Пора была ей выходить во «взрослую» жизнь. «Да здравствуют любовь и вечность!»
Она призналась вдруг себе самой, что этот поцелуй был лучшим, что она испытывала в своей долгой и весьма насыщенной жизни инфинито. Был?
Мгновение — и ничего не осталось. За секунды долю до конца Ди открыла глаза, пронзенная мыслью о том, что это все — морок. Шалости демона похоти. Но даже этой самой малой доли хватило, чтобы Венди успела увидеть глаза. Его глаза. Те самые, завораживающие, со всполохами пламени в зеленом мху. Необыкновенные. Поцелуй был самый настоящий, и целовал ее именно тот, кого звало ее сердце. Ее Лель, ее Олель.
— Страшно? — Доктор протягивал ей зеркало.
Из него на Венди смотрела… богиня. Она словно засветилась изнутри. Темные глаза полыхали льдистыми искрами, волосы блестели, светились белыми бликами и струились крупными волнами. Перламутровая кожа. Линии тела словно все округлились, сменив подростковую угловатость на непередаваемую прелесть юной женственности. От раны суккуба не осталось и следа.
— Что со мною? И как?
— В учебниках ты можешь прочесть, что физические повреждения, полученные темными демонами похоти, могут быть излечены лишь поцелуями демонов же, только якобы светлых. — Доктор мыл руки под краном в углу кабинета.
От этих слов Ди дернулась, как от удара. Перед глазами все померкло.
— Так это все вы?! — Она вдруг подпрыгнула и зашипела, как дикая кошка.
— Ты меня не дослушала. — Он был совершенно спокоен и даже насмешлив. Словно только что просто сделал укол или поставил градусник. — Не верь учебникам. Их авторы ничего не понимают в любви. Я мог быть лишь его проводником. Но и целовал тебя не он сам, а лишь те его чувства, которые ты звала. Приходил к тебе не он. Приходила его любовь. Ты понимаешь?
— А он сам это видел? — Это все нужно было понять и уложить в голове.
— Не знаю. Не злись, я не знаком с ним лично, не могу все так быстро понять. Может, он просто решит, что это лишь сон или мысли его улетели: «Слегка размечтался».
— А… Что это сейчас, вот со мной?
Ипполит рассмеялся заразительно, сверкая медовыми глазами и белозубой улыбкой, обнажая неожиданные ямочки на небритых щеках. Он остановился за спинкой стула, нависая над Ди. Огромный, пышущий мужественной силой и какой-то озорной радостью. Уже успевший стать своим, таким родным и близким. Ему хотелось верить. Именно таким и должен быть иной доктор. Настоящим.
— А с тобой, малышка, случилась неизлечимая ничем болезнь — любовь.
— Я…
— Нет. С моей посильной помощью, конечно, но снял с тебя клеймо Минервы именно он. Отныне ты свободна. Теперь ты вот такая. Любуйся и учись быть новой Венди. Иди, тебя ждут. И не ври себе больше.
Он устало улыбался, снова смотря на нее своими волшебными глазами.
— Спасибо. Вы великий доктор, Ипполит Янусович.
— Беги, Ветерок. Впереди у тебя большая дорога, большое дело и большое счастье. Ступай. — Он махнул рукой, встряхнул копной золотистых волос, развернулся и снова отступил в Сумерки.
Венди вышла из кабинета, осторожно закрыв за собой дверь, и задумчиво посмотрела на гнома, терпеливо ожидающего под дверью окончания приема. Тот, окинув ее очень внимательным взглядом, лишь присвистнул.
— Молчи. Я снова есть очень хочу.
— Пойдем. Хотя я бы, наверное, даже крепенько выпил.
Они молча спустились по лестнице, ведущей от больничного здания к улице, гном поймал такси и куда-то ее повез. Ди было сейчас совсем неважно куда. Слишком много мыслей. Нужно было все переварить и разложить по полочкам. Но сначала — поесть. Как настоящая птица, она привыкла заедать стрессы и волнения. Самое время было подкрепиться.
