Она закружилась по комнате с Марусей, и по лицу её расплывалась улыбка, широкая и чуть-чуть дикая. Смахнув с себя остатки прошлой жизни - ту самую невидимую липкую паутину страхов, усталости и ощущения тупика, - она радостно кружилась с дочкой по комнате. Маруся, подхваченная этим неожиданным вихрем, широко открыла синие, как незабудки, глазки и... заулыбалась. Сначала неуверенно, растерянно, а потом - всецело, беззубым и безоговорочным восторгом.
Это был не просто танец. Это был ритуал. Каждый оборот сбрасывал с души Алисы по тяжелому камню.
Разворот - и улетал страх не справиться.
Еще разворот - испарялась горечь от брошенного института.
Круг - стиралось осуждающее лицо матери в телефонной трубке.
Пол под ногами, заляпанный кашей и утыканный игрушками, превращался в бальный паркет. Свет от голого оконного стекла бил в лицо, как софит. А смех Маруси, сначала тихий, а потом все более звонкий и пузырящийся, был самой прекрасной музыкой на свете.
Алиса кружилась, пока комната не поплыла, а дыхание не стало частым и горячим. И тогда она опустилась на колени прямо посреди комнаты, прижимая смеющуюся, задыхающуюся от восторга Марусю к груди. Щеки обеих были мокрыми - от смеха ли, от слез ли, было уже не разобрать.
- Вот видишь, - прошептала она, целуя дочку в макушку, в которой пахло детством и чистотой. - Вот так. Не просто «терпеть». А жить. Даже вот так, по-дурацки.
Она оглядела комнату свежим, почти чужим взглядом. Да, здесь тесно. Да, обои в цветочек давно выцвели. Да, на столе - груда немытой посуды. Но теперь это был не лабиринт отчаяния. Это была сцена. Их с Марусей сцена. И Алиса внезапно поняла, что первый шаг к «новой жизни» - это не грандиозный план, а вот эта самая секунда безудержной, иррациональной радости. Потому что если она еще способна на такое, значит, в ней жива не только мать. Значит, жива она. И этой живой, танцующей, немного помешанной на весне девушке с горящими глазами - по плечу всё. Найти работу. Выспаться. Выучить новый язык. Полюбить.
Она подползла к окну, не выпуская дочь из объятий. Ветер трепал их волосы, смешивая темные пряди Алисы с пушистым пушком Маруси.
- Слышишь, птички? - снова сказала она, и голос её звенел, как колокольчик. - Это для нас. Всё - для нас.
За стеной зашумели соседи, заверещал где-то тормозами автомобиль, напоминая о мире за пределами их хрупкого праздника. Но этот мир теперь казался не враждебным, а просто фоновым. Главное происходило здесь, в этой комнате с распахнутым окном. Где пахло ветром, молоком и бесконечной, только что родившейся возможностью.
