Про этого наследного принца, про Артёма Андреича, бабуля сказала бы: «Вот ещё назола!». И это слово объясняло всё, что Рост чувствовал по отношению к нему. «Назола» было как «назло» и «назойливый», а ещё — «зола».
«Тоска-кручина, подколодная змея, догорай, моя лучина, догорю с тобой и я…»
Гибкий, как хлыст, горький и тёмный, как крепкий кофе, изломанный и хитрющий — вот каким он был, Принц! Рост чувствовал это так ясно, словно знал его всю жизнь, а не три часа.
Рост вообще чуял людей. Вот то, что кем-то и откуда-то было ему дано. Чутьё, благодаря которому — он чуял и это! — к нему приходили его песни. Хотя Машка сто тысяч раз в сердцах обзывала его бревном и поленом бесчувственным, а он в ответ только весело угорал. Он всегда угорал, собственно, потому и являясь этим самым бесчувственным поленом. «А чего мне, плакать, что ли?» — ухмыляясь, вопрошал он Машку.
У самой Машки слёзы всегда были наготове, впрочем, как и смех. Машка вообще была ясной, как… дождь.
Вот и с Принцем Росту тоже всё сразу стало понятно. Если бы они встретились сопляками где-нибудь в школе, такой пацан регулярно огребал бы от него люлей — только в путь. Потому что Рост выпендрёжников с выебонами на дух не переносил. Вне зависимости от их сексуальной ориентации.
Ну, а если всё же учесть, что Принц оказался тонким-звонким пидорасом, явно и беззастенчиво положившим на Роста глаз… то вообще не следовало сюда возвращаться.
Со времён своего уличного детства Рост люто ненавидел гопарей с их погаными тюремными «понятиями», в том числе касавшимися лиц «не такой» ориентации — «петухов», «опущенных», с которыми реальный пацан и за руку здороваться не должен. Для гопарей и Фредди Меркьюри стал бы «петухом опущенным». Рост жил по правилам братской рокерской тусовки, где считалось, что это личное дело каждого — как ему трахаться и с кем. Но это было и личным делом самого Роста, если на то пошло! Так что поважать Принца не стоило — даже ради Машки. Но кто ещё прикрыл бы эту доверчивую дурынду, чтобы её не облапошили?
Рост досадливо вздохнул и хмуро покосился на сияющую дурынду, которая едва головой в потолок от счастья не врезалась, когда они с Принцем вошли в студию. Потом он так же хмуро покосился на Галицкого-старшего, восседавшего в своём кресле с лёгкой снисходительной полуулыбкой на чеканном лице — восседавшего, словно на троне. И наконец — на Принца, который так старательно копировал скучающую полуулыбку отца, что это было бы смешно… если бы сквозь эту натянутую маску не пробивалось столь же яростное детское нетерпение, что и у Машки.
Вот оно что! Эти два чудовища были в чём-то отчаянно схожи! — осенило вдруг Роста. Что и подкупило его в Принце… чтоб того приподняло да пришлёпнуло, как опять же сказала бы бабуля.
Рост тяжело вздохнул, мысленно почесал в затылке и пробурчал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Гитару бы.
Гитара, которую Принц немедля выволок откуда-то из угла, оказалась вусмерть расстроенной балалайкой, предназначенной, видать, исключительно для упражнений приходивших на пробы претендентов… но Росту и не на таких дровишках приходилось играть. Он поднялся на пятачок сцены к микрофонам и привычно её настроил.
— Палка-палка, два струна, я хозяин вся страна, — вполголоса прокомментировал из своего кресла Андрей Филиппович, за что сразу же удостоился негодующего взора от сыночка, а Рост расхохотался. Ей-Богу, Галицкий-старший был толковым мужиком!
Рост пару раз задумчиво провёл пальцами по струнам, а когда наконец взял первый аккорд и перебором начал играть мелодию, то с удовольствием увидел, как у Машки округляются её синие глазищи, и как она привычно уже зажимает себе рот обеими ладонями. Она знала наизусть все его песни.
И эту, конечно, тоже.
— Жаль, подмога не пришла, подкрепленья не прислали.
Нас осталось только два, нас с тобою наебали.
Все братушки полегли, и с патронами напряжно.
Но мы держим рубежи, мы сражаемся отважно.
Пушка сдохла, всё, пиздец, больше нечем отбиваться,
Что ж, закурим, брат-боец, нам от смерти не съебаться.
Жаль, подмога не пришла, подкрепленья не прислали.
Что ж, обычные дела, нас с тобою наебали...
Рост посмотрел уже не на Машку и не на Галицкого-старшего, а на Принца. И поразился. Глаза у этого стервозного выпендрёжника вдруг стали совершенно Машкиными — обалделыми и… беззащитными.
Он чуть передохнул, прижал струны ладонью, тряхнул головой и начал другую песню.
— Не успели все разлить, а полжизни за кормою,
И ни с лупой, ни с ружьём не найти ее следы;
Самый быстрый самолёт не успеет за тобою,
А куда деваться мне — я люблю быть там, где ты.
Вроде глупо так стоять, да не к месту целоваться;
Белым голубем взлететь — только на небе темно;
Остаётся лишь одно — пить вино да любоваться;
Если б не было тебя, я б ушёл давным-давно.
Всё, что можно пожелать — всё давным-давно сбылося,
Я ушёл бы в тёмный лес, да нельзя свернуть с тропы;
Ох, я знаю, отчего мне сегодня не спалося —
Видно где-то рядом ты, да глаза мои слепы.
Так что хватит запрягать, хватит гнаться за судьбою,
Хватит попусту гонять в чистом море корабли:
Самый быстрый самолёт не поспеет за тобою —
Но, когда ты прилетишь, я махну тебе с земли…
Когда за Ростом и Машкой закрылась дверь студии, Тёма так и остался стоять возле микрофонов, машинально сжимая в руке гриф гитары, которую сунул ему Рост перед уходом.
Он всё равно не знал бы, о чём с ним сейчас говорить. По спине у него всё ещё бежал мороз, а затылок будто горел.
— Пап… — еле вымолвил он. — Это что вообще было?
Отец задумчиво повертел в руке валявшуюся возле компа флэшку:
— Дворовая романтика… но не только. Он обещал подумать, твой Ростислав Прохоров… но он подпишет контракт, не сомневайся. Ему хочется, чтобы эти его песни слушали — и не только девчонки в общагах. И… — Галицкий побарабанил пальцами по краю стола, — в соответствующей обработке, естественно, они могут рвануть на всю страну. Этакий народный язык, простенькая, но цепляющая мелодийка и заряд эмоций… Ниша рокопопса сейчас мало кем занята, вы оба молоды и можете быть популярными несколько лет… Чёрт, я даже не ожидал! — он всё так же задумчиво усмехнулся и внимательно взглянул на притихшего Тёму: — Не боишься, что этот самый Рост перетянет на себя всё одеяло в вашей связке?
Тёма молча качнул головой, проглотив реплику о том, что многое бы отдал за то, чтобы Рост оказался под его одеялом.
Очень многое.
Почти всё.
