На следующее утро Люк Клауд примчался в редакцию раньше меня или вообще ночевал там, проявляя снимки, потому что, когда я вошла, он кинулся навстречу, размахивая пачкой свежеотпечатанных фотографий, пропахших закрепителем:
– Глядите, миз Конвей! Круто же, да?
Ну, что я могла ответить, если с первого же снимка на меня в упор глянул Стив Токей Сапа – верхом на взбешенном жеребце, правая рука вскинута и сжата в кулак, глаза азартно блестят, левую бровь перечёркивает шрам.
Это остроскулое смуглое лицо мерещилось мне всю ночь.
– А… почему у него такое имя? Токей Сапа? – выпалила я, сообразив, что Люк может рассказать мне о Стиве всё, о чём умолчала Вайнона, причём с превеликим удовольствием.
– У него же было видение! – возбуждённо затараторил Люк, и я невольно улыбнулась, потому что угадала правильно. – Когда ему стукнуло шестнадцать, он пошёл в горы, неделю там один провёл, ничего не ел и не пил, только просил Вакан Танку о видении. Потому что воин Лакота должен носить настоящее имя. Не имя белого человека. Имя Лакота! Когда мне будет шестнадцать, я тоже пойду в горы и получу имя. А потом, как Стив, буду плясать у столба Танец Солнца. Вы у него шрамы видели?
Я прикоснулась ладонями к ключицам.
– Ага! – восторженно подтвердил Люк. – У нас бывает ещё Пау-Вау, не для туристов, своё. Там, в Паха Сапа, в Чёрных Холмах, на священной земле. Вот тут, – он тоже провёл рукой по своей худой впалой груди, – вот тут надо пробить ножом дырки, как в шкуре бизона, и продеть ремни.
Я немо взирала на Люка. Его круглые чёрные глазищи горели яростным огнём.
– И парень висит на столбе с этими ремнями в груди весь день под палящим солнцем, – продолжал Люк, сверля меня испытующим взглядом, – а вечером начинает танцевать. Выдирает ремни из себя с мясом. Приносит Солнцу жертву крови.
– Зачем? – с трудом выдавила я, чувствуя, как щёки и губы колет, будто крохотными иголками. – Зачем Стив это сделал?
– Затем, чтобы весь мир знал, что он – лучший охотник, воин и ёбарь, – отчеканил Люк, вскинув голову. – И я тоже так сделаю!
– Люк Клауд! – простонала я, утыкаясь лицом в ладони.
– Чего, миз Конвей? – невинно осведомился он.
Я опустила руки и прямо посмотрела на него:
– Спасибо. Пила майа. Спасибо, что рассказал. Покажи фотографии Джеффри, пойдут в номер.
Я запретила себе представлять эту картину: человека – Стива! – на столбе, обнажённого и окровавленного, под палящим солнцем. Я занялась обычной газетной рутиной. И лишь после полудня спохватилась, что не отвезла на сверку интервью с Расселом Иглом, возглавлявшим тогда местное отделение Движения.
Я глубоко уважала Игла. По сути, он каждый день рисковал жизнью, делая то, что он делал для своего народа, и слишком много находилось подонков, желавших эту жизнь у него отнять.
Сегодня была как раз моя очередь пользоваться нашим с Вай общим пикапом, и, доставая на ходу ключи от машины, я вылетела за дверь.
Я, наверно, отъехала всего на пару миль от бензозаправки «Шелл» на окраине Оглалы, когда прямо перед собой на обочине трассы увидела всадника и узнала его, прежде чем успела как следует разглядеть. И затормозила, прежде чем успела сообразить, что делаю. Так же, не раздумывая, открыла дверцу и спрыгнула с подножки машины, встав прямо перед Стивом Токей Сапа.
Он был верхом на огромном пятнистом жеребце, который то и дело всхрапывал, вскидывая большую голову и прядая ушами. Стив небрежно похлопал его по блестящей от пота шее и искоса посмотрел на меня. Его чёрные волосы трепал ветер. На этот раз на нём была обычная выгоревшая от солнца клетчатая рубаха навыпуск и линялые джинсы.
– Хау, – облизав губы, пробормотала я, изо всех сил стараясь не опускать глаз.
– Так зачем ты здесь, Птичка? – вместо приветствия резко спросил он.
– Везу интервью Иглу на сверку, – с готовностью доложила я, пряча невольную улыбку.
Стив сердито сдвинул чёрные брови:
– Не придуривайся, будто не понимаешь. Ты же не дура. И ты красивая. Что ты вообще делаешь в этой никому не нужной грёбаной дыре?
– Красивая?! – ахнула я и заморгала.
У меня перехватило дыхание. Потому что он говорил серьёзно. Он говорил серьёзно!
Стив нехотя усмехнулся и досадливо бросил:
– Виньян! Женщина! Ты только это услышала? Я спросил...
– Я… поняла, что ты спросил. – Поразительно, но мой голос стал очень ровным. – Может, эта земля никому и не нужна, но я её люблю. Её и людей, которые здесь живут. И я им нужна. Ты ведь тоже не уезжаешь. И… – Я помедлила, но всё равно сказала то, что чувствовала. – Потому что ты тоже любишь эту землю, и ты здесь тоже нужен.
Он опять поморщился – зло и досадливо:
– Чушь сопливая! Просто я родился здесь. И всё, что я умею делать – объезжать чёртовых жеребцов, пока не сверну себе шею.
Я протестующе замотала головой. Слова рвались с языка, глупые отчаянные слова, которые он опять назовёт сопливой чушью и которые могут его только насмешить или ещё сильнее разозлить. Или, того хуже, ранить.
Ранить?
Его?!
Этого необузданного парня, жестокого, как стальной клинок?
Но я знала это, точно знала. Впервые в жизни я всем своим существом чувствовала то, что ощущает другой человек – причём абсолютно чужой и чуждый мне!
Боль.
Усталость.
Пустоту.
– Ты и этого жеребца объездил? – вместо всех непроизнесённых слов спросила я, смело протянув руку к морде его коня. Тот сперва всхрапнул и дёрнул головой, а потом как-то удивлённо вытянул шею и раздул ноздри, обнюхивая мои пальцы и делая вид, что хочет их прикусить своими большими зубами. Было горячо, смешно и не страшно.
– Я его не объезжал, – после долгой паузы отозвался Стив, опять сдвинув брови и разглядывая меня так внимательно, что мне захотелось поёжиться. – У нас с ним… мирный договор. Пакт о ненападении. Как у Джимми Картера с Советами. Вот как бы ты назвала этого зверюгу?
Я опять перевела глаза на громадного жеребца. Тот как-то скептически фыркнул и насторожил уши, будто в ожидании моего ответа.
– Молния? – робко предположила я. – Или… Гром?
Стив вдруг хмыкнул и широко улыбнулся.
– Ну… почти угадала. Водородная Бомба.
– Что-о? – Я прямо рот разинула.
Он уже не улыбался, а открыто хохотал, откинувшись назад. Я впервые заметила, что на спине коня не было седла, а лишь попона и пропущенная под грудью и завязанная узлом на холке толстая верёвка.
– Сокращённо – Водородка, – отсмеявшись, пояснил Стив. – Так и стремится кого-нибудь ухайдокать. У этой скотины самый поганый норов, какой только можно представить. Прямо как у меня.
Ещё несколько мгновений мы глядели друг другу в глаза.
– Не льсти себе, – наконец вымолвила я, и он снова рассмеялся:
– Умеешь клеваться, Птичка? Это хорошо. Но знаешь что? Тебе лучше отсюда уехать, пока не поздно. – Он понизил голос, так что я с трудом разбирала слова. – Чтобы не попадаться мне на глаза. Нарвёшься... а тебе это совсем ни к чему. Ты ведь целочка?
И я даже не покраснела, услышав этот вопрос. Не упала в обморок. Не завопила от возмущения. А просто молча кивнула!
И поглядела на его крепкую руку, лежавшую на шее коня, представив, как эти пальцы так же властно ложатся мне на грудь, которая вдруг напряглась и заныла, зажив отдельной от моего разума жизнью.
Всё это было настолько странно, что казалось сном. Одним из тех смутных снов, тёмных и сладких, после которых я подскакивала на постели и не могла больше заснуть.
Не задумываясь, я выпалила:
– Почему ты зовёшь меня Птичкой?
Мне вдруг страшно захотелось это знать, но я почти не сомневалась, что он не ответит.
– Птичка и есть, – Стив пожал плечами, а потом нехотя добавил: – Фигня была такая… приснилось, что какая-то птица спорхнула мне на руку, и я… – Он запнулся и нахмурился. – Хреновина, в общем.
И я опять серьёзно кивнула.
Стив тряхнул головой, сжав коленями бока всхрапнувшего жеребца, и бросил через плечо:
– Уезжай. Хейапи!
«Я всё сказал».
Он и вправду сказал очень много.
Когда конь и всадник скрылись из вида, я опустилась на жёсткую колкую траву рядом с подножкой пикапа и поглядела сквозь мокрые ресницы прямо на солнце, сиявшее в бездонной голубой вышине. На солнце, которому Стив Токей Сапа принёс жертву крови.
– Не дождёшься, не уеду, – громко заявила я – себе, ему и солнцу.
